Главная | Форум | Партнеры

Культура Портал - Все проходит, культура остается!
АнтиКвар

КиноКартина

ГазетаКультура

МелоМания

МирВеры

МизанСцена

СуперОбложка

Акции

АртеФакт

Газета "Культура"

№ 1 (7209) 1 - 19 января 2000г.

Рубрики раздела

Архив

2011 год
№1№2№3
№4№5№6
№7№8№9
№10№11№12
№13№14№15
№16№17№18
№19№20№21
№22№23№24
№25    
2010 год
2009 год
2008 год
2007 год
2006 год
2005 год
2004 год
2003 год
2002 год
2001 год
2000 год
1999 год
1998 год
1997 год

Счётчики

Музыка

БОРИС ЭЙФМАН: То, что мы делаем, - уникально

Шестнадцатого января в Большом театре начинаются гастроли Театра балета Бориса ЭЙФМАНА.


Театр балета Бориса Эйфмана - театр-фантом. Его место жительства - Петербург, но даже в родном городе он является гастролером. Этот театр всем известен и в то же время окружен ореолом некой тайны - сколько бы о нем ни говорили, всегда не покидает ощущение, что что-то осталось недосказанным. Создатель театра хореограф Эйфман - словно человек без прошлого, а его настоящее скрыто за стенами репетиционной базы. Это благоустроенный монастырь, в существовании которого ощутим привкус сектантства. Стены - неотделимая часть творческого организма, как панцирь, защищающий черепаху. Своеобразное перекати-поле в замкнутом мире.

Эйфман, вроде бы принадлежащий к типу художника не от мира сего, однако не забывает учитывать и соображения "конъюнктуры рынка": ставит полнометражные двухактные спектакли с единым сюжетом, напоминающие хорошо слаженные эстрадные шоу, и наделяет своих персонажей беспредельной эмоциональной взвинченностью. Его "почерк" отмечен жесткостью мировосприятия, основанного на малоподвижных установках. Он умеет подчинить себе толпу, но вызывает инстинктивное желание сторониться его. Каждый спектакль - материализация кошмара, автобиография комплекса, избавляясь от которого, автор с болезненно-любовной достоверностью воспроизводит все его градации. У Эйфмана - "резкий" эстетический вкус, исключающий чувство юмора. Он подчеркнуто отделяет себя, как эволюционно выше стоящего, от того мира, который не принимает его творчества: этот мир не дорос до явленного совершенства. А в жизни он склонен явно преувеличивать свои неудобства.

- К двадцатилетнему юбилею ваш театр получил звание академического. Как чувствует себя признанный авангардист в академическом ранге?

- Я не рассматриваю себя и свое творчество как нечто авангардное. Авангард предполагает разрушение старых форм и создание чего-то абсолютно нового. Я рассматриваю свое искусство как эволюционное - я всегда соотносил его с традициями русского театрального искусства и стремился развивать те принципы, достижения, которые сделали славу, сформировали тип, стиль русского балетного театра. Поэтому я думаю, что звание "академический" - это не рамка, в которую нас поместили, не какой-то пьедестал. Сегодня это знак внимания, признания того, что мы делаем. Пришло время как-то дифференцировать театральные коллективы и выделить несколько приоритетных театров, которые государство может если не содержать, то хотя бы помогать им. Я думаю, что это одна из форм приоритетного отношения государства к нашему театру.

- Не собираетесь ли вы перейти от гастрольной системы к работе на стационаре, у вас появится какая-то сцена?

- Балетный театр требует определенных технических, сценических условий для того, чтобы полноценно показывать свое искусство. Было бы немыслимо и пагубно, если бы в Нью-Йорке, Париже, Токио мы показывали свои спектакли в хороших театральных условиях, а у себя дома, в Петербурге, - в непрофессиональных. Поэтому мы, конечно, ждем возможности получить сцену, которая бы соответствовала нашему профессиональному уровню и нашим техническим требованиям. Это может быть строительство нового здания, что, впрочем, мало реально сейчас, или предоставление нам профессиональной театральной сцены - того же Александринского театра, который очень часто сдается в аренду.

- Александринку вы достаточно обжили и могли бы там давать спектакли часть сезона?

- Конечно, это профессиональная сцена. Хотя она несовершенна и требует ремонта, каких-то капиталовложений. Планшет сцены очень плох, недостаточна техническая оснащенность. Мы могли бы помочь театру в реконструкции сцены. Но все теперь зависит от сильных мира сего.

- У вас в труппе много исполнителей из провинции. И те, кто приходит из Вагановской академии, тоже говорят, что им приходится переучиваться. Вы не думали о том, чтобы открыть какие-то курсы, школу?

- Мы не ждем, чтобы артист пришел к нам сам, мы ищем по всей России, смотрим выпуски училищ, выбираем действительно талантливых. Но, придя к нам, даже очень способные артисты сталкиваются с другими принципами владения телом, координации, другие мышцы задействованы, ритм работы другой, темп движений. Новичкам приходится примерно в течение сезона просто перестраивать себя. Но, пройдя эту своеобразную стажировку, они совершенно по-новому ощущают и свое тело, и себя в искусстве. И даже классику танцуют иначе. Мы стремимся к гармоническому развитию балетного актера.

- Есть какие-то свои приемы, которые могут быть названы школой Эйфмана?

- Наверное, мы еще не можем сказать, что есть какая-то сформированная система. Но наши актеры действительно признаны во всем мире как уникальные, удивительные актеры-танцовщики, способные через движение донести особое состояние духа, особую философию танца. Думаю, внутри нашего театра формируется какой-то метод обучения. Приходят актеры разной подготовки, а в конечном счете получается очень яркая, самобытная труппа, которая несет в себе единый стиль, единый дух, единую систему работы. Может быть, когда-то в будущем найдутся люди, которые смогут весь этот опыт научно обосновать, систематизировать.

- В театре диктатура. И все ее приемлют?

- В любом хорошем театре, где есть художественный лидер, есть диктатура. Демократии в театре быть не может. Но это не диктатура какой-либо личности, а диктатура идеи. Идеи совершенного балетного театра, которой живу я и живут мои актеры. Мы стремимся к тому новому типу театра, который уже сегодня называют театром XXI века. Это постоянное, ежедневное оттачивание своего мастерства. Так будет до тех пор, пока есть идея этого совершенного театра.

- Актеры приходят в театр, где существует диктатура вашего творчества. А обратное влияние есть? Приходит актер с мощной индивидуальностью - это может как-то повлиять на вашу манеру?

- На мой почерк не может повлиять никакой актер. Но когда я выстраиваю роль, я очень чувствую индивидуальность исполнителя. Я выбираю актера, который психофизически подходит к этой роли. И его влияние на роль ощутимо, потому что передо мной личность - не тело, не материал, а творческая личность. И вместе с этой личностью мы делаем роль, наши спектакли. Я создаю обычно очень жесткую схему, очень жесткий и точный хореографический текст. И затем жду от актера личностной интерпретации.

- Вы довольно долго были одиночкой в балете Петербурга, еще с того времени, когда был создан театр "Новый балет". Сейчас вы по-прежнему ощущаете эту обособленность? Людей, работающих аналогично, в Петербурге нет.

- Сегодня работающих аналогично нет в мире. Я говорю это спокойно, потому что это пишут американцы, западноевропейская критика. Наше достижение в том, что мы, не разрушая преемственность культур и традиций, создали театр, который действительно непохож ни на какой другой в мире. Сегодня другого театра, в котором так мощно была бы задействована эмоция, психология танца, открыты новые возможности философского осмысления сегодняшних проблем через хореографию, нет. Мы реагируем на то, чем живет общество, чем живут люди сегодня. Поэтому я думаю, что наш театр даже выходит за рамки традиционного представления о балетном театре. Я не говорю, что наш театр - лучший. Он, может быть, и не лучший в мире, но другого такого нет. Поэтому одиночество - оно как было, так и осталось. То, что мы делаем, является уникальным. Я создал театр на пустом месте. Для нашей советской и постсоветской действительности это, может быть, явление уникальное. В 1977 году я мог получить какой-то театр, уже готовый, провинциальный или столичный. Но я получил не театр, а просто возможность работать. Штатные единицы, какие-то мизерные деньги - и больше ничего. Не получил ни репетиционного зала, не говорю уже о сцене, которой до сих пор не имею. Не получил артистов. Только право на труд. И какие-то элементарные деньги. И вот более 20 лет назад началась работа, которая привела к созданию уникального театра. Он менял свои названия, теперь это Академический государственный театр балета Санкт-Петербурга, но принципы, которые мы исповедуем, остались теми же. Единственное, чем помогло нам государство за 22 года - благодаря Валентине Ивановне Матвиенко, благодаря ее воле и решимости, - предоставило репетиционную базу, которую мы отстроили и отремонтировали. Мы получаем, конечно, фонд заработной платы. Вы знаете, какой он сегодня. Все остальное делаем сами, своим трудом, своим искусством. И пока мы живы, пока мы творим с моими актерами, пока мы находимся в таких творческих отношениях, пока приходим в балетный зал каждый день, чтобы творить искусство, мы будем существовать как театр. Думаю, что одно из самых больших достижений именно нашего театра в том, что каждый день молодые люди, проходя через улицу, через эту грязь, ларьки, через эту мрачную атмосферу, приходят в балетный зал, забывают обо всем и каждый день творят искусство. Я счастлив, что в нашей труппе работают сейчас уже получившие звание заслуженных артистов Альберт Галичанин, Игорь Марков, Елена Кузьмина, талантливая молодежь - Вера Арбузова, Юрий Ананян, Сергей Зимин, Алина Солонская, Оксана Твердохлебова, Юрий Смекалов. Приходят совсем молодые из училища. Я счастлив, что рядом со мной работают такие одержимые ребята. Конечно, они не святые. Но они заражены нашей атмосферой, нашим жертвенным отношением к искусству. Они не циники. Они артисты. И это очень важно. Но тем не менее двери наши открыты, и мы объявляем конкурсы, приглашаем актеров, которые хотели бы работать в таком непростом, но очень интересном театре.

- Скромно сказано. В творчестве раньше у вас были две линии - комедии и спектакли с каким-то душевным изломом, философичные. Сейчас комедий совсем нет. С чем это связано?

- У меня была шекспировская структура творчества, я делал такие трагические спектакли, как "Идиот", "Бумеранг", "Поединок", "Мастер и Маргарита", и спектакли легкие, веселые, как "Свадьба Фигаро", "Двенадцатая ночь", "Пиноккио". Но в последние десять лет я отошел от комедий. Мне трудно сказать почему. Я думаю, что это просто связано с возрастом, с изменением мироощущения, с изменением отношения к искусству. Раньше я думал, что впереди вечность, поэтому можно отойти от своих принципов и делать репертуар. Ведь Шекспир тоже очень много писал для репертуара. А сейчас я стал более жадно относиться к своему времени. И очень сложно стало выпускать спектакли. И в финансовом плане, и по времени. Поэтому хочется в каждом спектакле выплеснуть то, что накопилось, но это не исключает возможности появления спектакля светлого, радостного. Я думаю об этом и сейчас. И хотел бы даже сочинить спектакль, который изменил бы что-то внутри меня и по-другому заставил бы меня взглянуть на жизнь и на окружение. Я думаю, что в самой радости есть масса нюансов и своя философия. Наверное, я сделаю такой спектакль, в котором будет ощущаться ностальгия по счастью.

- Казалось, что после "Братьев Карамазовых" дойдет очередь до спектакля о Петербурге. Произведения какого автора могут стать основой сюжета?

- Петербург не надо связывать с каким-то определенным автором. Он у каждого свой. Для меня как художника, а для меня главное - моя художественная деятельность, важно жить в Петербурге и творить в Петербурге. Я ощущаю, что город полон идей великих предшественников. И если бы можно было в моем спектакле соединить современный Петербург с тем великим духовным прошлым, думаю, этот спектакль был бы интересен и мне, и моим зрителям.

- Самое время - приближается юбилей.

- Действительно, юбилей Петербурга - это какой-то добрый провокатор и стимулятор выплеснуть доброе и восторженное отношение к нашему городу.

- В какой момент вы поняли, что именно в этом городе надо оставаться жить и работать?

- У меня никогда не было проблемы выбора - где жить. Я всегда хотел работать и жить именно в Петербурге. Но были очень сложные периоды, особенно в начале 80-х годов, когда меня просто выдавливали из Ленинграда. Я рад, что тогда не поддался. Сегодня, когда я своим искусством вписался в мировую балетную державу, действительно ощущаю себя свободным человеком, я счастлив, что остался в городе, в котором чувствую такую органическую потребность творчества.

- Вы много путешествовали. Где-то еще были подобные моменты?

- Я действительно много видел замечательных городов. Но даже когда я получаю предложения ставить в других городах, я не могу создавать спектакль в другом театре, с другими актерами. Я могу сделать редакцию, но поставить заново мне трудно. Для меня акт творчества очень интимный, поэтому я не могу так просто открыться в чужом мире. Я привязан к своему городу, к своим актерам. Своей репетиционной базе. Я здесь действительно живу, когда ставлю спектакль. Приезжаю домой только на выходные. Я бы хотел, чтобы мои актеры тоже ощущали необходимость быть здесь как можно больше и даже свободное время проводить здесь, чтобы они расценивали это место не только как место работы, но как место жизни.

- Как вы пришли в балет?

- С юных лет ощущал свое особое предназначение, я знаю, что родился для того, чтобы реализовать свою мечту об идеальном балетном спектакле, об идеальном балетном театре. Я очень многим в жизни жертвую ради того, чтобы эту мечту осуществить. И это не слова, это действительно моя жизнь. Осознание своей миссии - это не громкие, претенциозные слова. Каждый человек имеет свою миссию. В какой-то момент судьба дает шанс ощутить, для чего родился. Но не каждый способен этот миг зафиксировать в своей памяти и затем посвятить свою жизнь реализации этой идеи. А я убежден, что этот миг бывает у всех нас. Сколько себя помню, я танцевал. Это, наверное, неудивительно, потому что все маленькие дети танцуют. Но я начал сочинять хореографию очень рано и уже в 13 лет стал записывать ее. Мне посчастливилось создать театр, где я могу реализовывать свою мечту. Это самое большое мое приобретение, самое большое счастье, дар судьбы. Но, достигая новой высоты, осознаешь, что идеал, то, к чему ты стремишься всю жизнь, вновь отдаляется от тебя. Это захватывающий процесс, но и опасный. 20 лет назад я так не работал, как сейчас. Я стал на 20 лет старше, но вижу, что моя хореография стала более динамичной, энергичной, молодой.

- Как вы воспринимаете споры зрителей о "Чайковском", "Иерусалиме"?

- Споры идут не зрителей, а критиков. У меня нет проблем со зрителями. Я бы сказал, что у меня с ними добрые, любовные отношения. И пока эта любовь народная будет сопровождать наше искусство, будет жить и наш театр. Потому что мы действительно живем народной любовью - это отношение общества к нам и это касса. Если спектакль не будет посещаться, мы остановимся, потому что не можем существовать без кассы. Мы сегодня не содержимся императором и не содержимся коммунистической партией. Сегодня нас содержат на самом низком прожиточном минимуме. А уж о том, что мы можем создавать на деньги государства искусство, - об этом вообще речи не идет. Но пока мы нужны - мы будем существовать.

Также в рубрике:

МУЗЫКА

© 2001-2010. Газета "Культура" - все права защищены.
Любое использование материалов возможно только с письменного согласия редактора портала.
Свидетельство о регистрации средства массовой информации Министерства Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций Эл № 77-4387 от 22.02.2001

Сайт Юлии Лавряшиной;