Главная | Форум | Партнеры

Культура Портал - Все проходит, культура остается!
КиноКартина

ГазетаКультура

МелоМания

МизанСцена

СуперОбложка

Акции

АртеФакт

Новости

Разделы новостей

Счётчики

Все новости

«Успокойся, будет тебе радость»


201 Трудно поверить, что Виктору Сухорукову уже шестьдесят. Широкому зрителю он знаком прежде всего по культовым фильмам Алексея Балабанова «Брат» и «Брат-2». Первым же фильмом, в котором актер громко заявил о себе, была картина Юрия Мамина «Бакенбарды». А блистательно сыгранный император Павел Петрович из фильма Виталия Мельникова «Бедный, бедный Павел» с еще большей силой проявил невероятную актерскую глубину Сухорукова, сломав связанные с его образом устоявшиеся стереотипы. «Остров» Павла Лунгина в каком-то смысле продолжил эту линию в кинематографической судьбе актера.

А ведь был еще театр. Невероятно счастливое начало – сам Петр Наумович Фоменко что-то разглядел в недавнем студенте и позвал за собой. Столь же невероятное «падение» после ухода мэтра из Театра Комедии. Долгая, долгая жизнь в отсутствие профессии, и, наконец, новый взлет – еще более мощный.

И вот сейчас, в дни юбилея, состоялись эта встреча с Виктором Ивановичем и неспешный разговор о кино, театре, судьбе и жизни.

– Виктор Иванович, однажды Вы сказали, что три принципа, по которым Вы пытаетесь жить, – это терпение, жертвенность и не– предательство. Возможность отдавать и не просить за это ничего взамен – редкая способность сегодня. Вы это для себя недавно сформулировали, или так во все времена было?

Это как раз те три принципа, которые не появились у меня от ума. Я их не сочинял, они, словно торпеда из подводной лодки, из-под воды, вынырнули. Не из счастья, не из радости, не из благополучия, а из мрака, из темноты, из плесени, из ужасов моей жизни возникают такие откровения. Вторая жизнь, как я ее называю. После ухода Фоменко из Театра Комедии меня выгоняют из театра – я пью, работаю посудомойкой, грузчиком, в булочной режу хлеб, занимаюсь какой-то черной работой на рынке – целый период тунеядства. Страшный, кромешный период, когда ты полностью пуст – и духом, и материально. А самое главное – ты никому не нужен. Это так страшно.

Другое дело, я мог бы озлобиться, мог бы сжевать зубы свои, накрутить уши и взять нож в руки. Но, видимо, что-то другое, светлое, совестливое меня манило больше, потому что я всегда тихо или громко, но верил в Бога. А вера для меня – некая сила, которая управляла моим стыдом, моей совестью и порядком жизненным. Когда я допился, упал так низко, что остался перед выбором: либо я это дело прекращаю и начинаю все сначала, новую жизнь, которую я называю третьей жизнью, либо я должен уже уходить туда –  в мир, где мне имени нет, в безымянный мир. И голос мне сказал: «Но имей в виду, лучше не будет, легче не станет. Готов?». Я говорю: «Готов!». Я выбирал между мертвечиной и прозябанием, и выбрал, конечно, прозябание. И я прозябал год, полтора. Как вдруг, что-то заладилось, вдруг мой механизм задышал, и шестеренки закрутились, турбины загудели, и постепенно мой жизненный самолет вдруг тронулся с места и пошел, пошел, пошел. Я даже задохнулся от некоей скорости, которую набрала моя судьба. И я все-таки взлетел. Взлетел не в славу, не в какую-то гордыню, не в регалии, я взлетел от черни, от грязи. Я оторвался от той жижи, которая засасывает человеческую душу.

– Можно сказать, что Вашим «крёстным отцом» в театре стал Петр Наумович Фоменко?

– Да, я так его называю. Может быть, он в этом и не признается. Но когда его назначили главным режиссером в Театр Комедии, имея огромный коллектив, зная театральный мир, он отсматривал очень много начинающих актеров. И вдруг присылает мне телеграмму и приглашает меня, двадцатипятилетнего парня, на главную роль 70-летнего старика в спектакль «Целуются зори» по произведениям Василия Белова. Сейчас, произнося эти слова, вдруг вспомнил запах Ленинграда. Эти пельмени, котлеты, улицы… Можно сказать, с его призыва, с его телеграммы я изменил всю свою жизнь.

– Вы ведь в Петербурге долгую жизнь прожили – 25 лет!

Да, вся жизнь. Там все случилось, там все происходило, там я и сформировался. Благодаря Петербургу я узнался народом, публикой. Но эти годы настолько мучительно и скоротечно прошли, что когда я вернулся 11 лет назад в Москву, то вдруг испугался. Где эти 25 лет?  Я стал вспоминать по годам, как я проживал это время, и все уместилось в воспоминании десяти минут. Это так страшно, так обидно, так жалко. И тем не менее, конечно, я считаю себя сегодня дитем Москвы и Петербурга, и я сторонник их примирений, их содружеств, их влюбленностей друг в друга, я сторонник прямой магистрали скоростной, я сторонник дорог, путей, тропинок со скоростью 150 километров в час. Именно тропинок. Я хочу, чтобы Москва и Петербург были, как два сердца в одном организме.

– А Вы, правда, вернулись в Москву вообще без вещей – только с ковром и подушкой?

Да, пустой поехал, налегке. А ковер-то мне подарил Олег Меньшиков на 50-летие. Когда купил квартиру, мне ее отремонтировали друзья, и я около месяца на этом ковре спал и пальто накрывался.

– Почему Вы вообще в Москву вернулись из Петербурга?

– Домой, можно сказать. Я давно мечтал вернуться. Уже после того, как Петр Фоменко ушел из театра, еще в 80-х годах. И уже тогда переехать из Ленинграда в Москву было очень серьезной проблемой. У меня была комната в коммуналке, но, чтобы мне поменять эту комнату на комнату в Москве, нужно было много денег доплатить, которых у меня, конечно, не было. Мечта была долгой – вернуться в Москву. Ведь в свое время я ехал  не в Ленинград, не в Комедию, я ехал за Петром Фоменко. Вот в чем дело. Меня оставляли в Москве, но я ведь выбрал именно художника, о чем не жалею. Вернувшись в Москву, я протаптывал снова дорожку к нему, но не произошло. Так и не завершились наши отношения. Наверное, все правильно. Не должно быть ни обиды, ни огорчений на этот счет. Ведь за эти десятилетия он обрел огромную театральную семью: детей, внуков, стажеров, практикантов, –  мне там уже и места нет, хотя я его боготворю. Петр Наумович для меня – величайший авторитет и родитель меня как актера. И в данном случае я считаю себя дитём двух городов и всей России, ведь я даже бравирую тем, что я – провинциальный человек. Из города Орехово-Зуево.

Я очень люблю Ваш фильм «Остров», мне кажется, эта Ваша работа такая нежная, тонкая….

– И здесь я все время подвергался сомнению другими людьми, другими художниками! Поступаю во МХАТ, а мне говорят: «Ты никогда не будешь актером!»; когда Студейников привел меня в фильм «Бакенбарды», режиссер сказал: «Ты кого мне привел?». Когда Мамонов предложил меня в фильм «Остров» (а я уже был известным и популярным), Лунгин сказал: «Побойся Бога, какой он монах? Бандит бандитом». На что Петя ответил: «Попробуйте, Вы его совсем не знаете!». И вот получился успех, удача. Другое дело, Лунгин мною больше не воспользовался. Ни в «Царе», ни в нынешней своей работе. Он меня уже с собой не берет. Значит, я его чем-то обидел.

– Как Вы думаете, кино сегодня, или вообще искусство, может человека сделать лучше или изменить?

Что такое искусство? Искусство – это все равно… (впервые формулирую)… это труд. Искусство – это колоссальная, огромная, нервная работа. Конфликтная работа, болезненная работа. И в данном случае не думаю, что оно может сделать лучше или хуже. Удача может сделать лучше. Результат труда может сделать лучше. Но это тоже очень спорно – все зависит от того, куда сам себя повернешь. Важна идея, но сегодня идеей завладели деньги, мысли о деньгах. Еще есть такое пошлое, отвратительное, червячное слово – бабло. Слово это похоже на какого-то липкого, склизкого головастика. И вот это вот бабло – это идеология людей сегодня. Это удручает, настораживает. Это может привести к катастрофе, потому что душа требует не хлеба. Хлеба требует тело, а душе нужен другой продукт. И если душа не получит продукт, она подавится этим хлебом, она отрыгнет такой безнравственностью, она выплюнет в мир таким гадким сомнением, презрением, гордыней, что все посыплется. Люди убивают отсутствием жизни в душе. И если бы живая душа и совесть, как сестры, пульсировали, то человек никогда бы не убил – даже за большие деньги.

– Вы сами какое кино смотреть любите?

 – Я люблю всякое, я – человек настроения. Кино я смотрю сегодня голливудское. Я опрокинулся в старинный кинематограф. У меня есть целая коллекция 30-х, 40-х, 50-х годов американского кино. А недавно купил целую сумку советского кино: «Полосатый рейс», «Волга-Волга», «Весёлые ребята», «Начало» (это, вообще, мой настольный фильм). Я обожаю все наши картины. Так что сейчас у меня целая обойма русских фильмов, которые я пересматриваю. Но, к сожалению, я пересматриваю прошлое.

– Виктор Иванович, в каких фильмах Вас можно будет увидеть в ближайшее время?

– Здесь снова судьба, опять чудеса. В свое время Александр Прошкин приглашал меня на роль Хрущева в фильме «Чудо». Я тогда отказался, он на меня обиделся. И вдруг он снимает картину «Искупление» по Горенштейну. Продюсер звонит и говорит: «Вить, выручай! У нас Богдан Ступка заболел». Роль Франи, дворника. Я приехал к Прошкину, мы с ним поговорили, признались в любви друг к другу, и я сыграл у него роль Франи. Фильм выходит в этом сезоне.

Сейчас снимаюсь у Станислава Говорухина, еще озвучил мультфильм, и все. Дело в том, что все время отдаю репетициям нового спектакля – «Тартюф» в Театре на Малой Бронной. Так что пока репетировал, отказывался от всех проектов в кино – два дела одновременно я делать не могу.

– А в чем манкость Тартюфа для Вас? Ведь это уже такой своеобразный архетип.

Да, я немножко сейчас борюсь с этим архетипом. С хрестоматийностью персонажа. Тем более, с Пашей (Сафоновым) мы обнаружили современность этого персонажа и вообще пьесы. Я всю жизнь боролся со штампами, клише и прочими стереотипами. Но в данном случае мольеровская пьеса великолепна. Великолепна и очень современна. И я думаю, мы не только порадуем, но и удивим.

– А фильмы свои пересматриваете?

– Я смотреть на себя люблю. Но не пересматриваю, потому что нет в этом необходимости. Только иногда, потому что, снимаясь, я ухожу от себя. Как будто кто-то играет. Вот я сегодня снимаюсь у Станислава Говорухина в фильме с рабочим названием «Лифт», играю следователя. И впервые в жизни я снимаюсь, не читая сценария. Потому что не знаю, как играть следователя. Их развелось по телевизору как собак нерезаных. Да еще все бритоголовые. Так что я сказал Станиславу Сергеевичу Говорухину: «Не буду я читать сценарий! Веди меня за собой!». Он так обрадовался и говорит: «И Абдулов Сашка так же работал!». Я прихожу на съемки, и он мне рассказывает, что я должен делать, а потом спрашивает: «Ну и как мы будем играть?». «Да никак, – говорю, – буду играть Жана Габена!» Но это все шутки, главное, что я с удовольствием с ним работаю. Там великолепная команда подобралась: Максим Матвеев, Юля Пересильд, Катя Гусева, Саша Домогаров. Юра Клеменко, гениальный кинооператор, снимает эту картину. Просто молюсь на таких талантливых людей.

 Мне в этом отношении везет. И когда Лёша Балабанов, мой родной режиссер, с которым огни и воды я прошел, перестал меня снимать, я переживал, нервничал, но потом успокоился. Почему? Потому что снова судьба в лице некоей силы говорит: «Успокойся, будет тебе радость». И пошла обойма мастеров: Виталий Мельников – «Бедный, бедный Павел», Глеб Панфилов – «Без вины виноватые», Говорухин… Старейшие режиссеры, опытные, мэтры стали меня приглашать сниматься в кино, за что я благодарен судьбе. Нет у меня места для каких-то ворчаний, обид, скандалов, у меня нет права на это. Потому что сегодня я счастливый человек. Я занимаюсь своим любимым делом, я нужен, я востребован. И эта востребованность обязывает меня быть незлопамятным.

– Одна из последних Ваших работ в театре – роль царя Федора Иоанновича в спектакле Театра Моссовета «Царство отца и сына». Замечательный спектакль, очень сильная актерская работа. И звучит он очень современно. Такие спектакли сегодня – редкость…

Павел Хомский, художественный руководитель театра (а он меня знал еще с малолетства по ГИТИСу), неоднократно меня звал в театр. Я капризничал, отказывался, потому что уже привык быть свободным. И в результате они мне предлагают роль Федора Иоанновича. Я репетирую, я работаю, и вот вышел спектакль. Какое колоссальное удовольствие через великую усталость эту работу делать. Спасибо за нее Юрию Ивановичу Еремину, ведь эта роль для меня – некая вершина.  «Царство отца и сына» я играю уже третий сезон, и вот на последний спектакль я пригласил гостей. И пришла одна женщина – интеллигентка, врач –  с сыном. Сын взрослый. Терпеть не может театр. Потом мне позвонили и передали, что сын заявил: «Вот на такие спектакли я готов с тобой, мама, ходить». Это мои победы, мои радости. Моя игра настолько экспрессивна, настолько честна, и я настолько отдаю себя зрителям, потому что хочу ворваться в их настроение – в настроение людей, которые сидят в зрительном зале.

– Мне кажется, Вас очень любит молодежь. О том, чтобы преподавать никогда не думали?

 – Нет. Хотя не первый раз меня об этом спрашивают. Скажу честно, я так боюсь стать педагогом или учителем, потому что, во-первых, сам еще не так грамотен, во-вторых, у меня нет терпения, а в-третьих, я еще не изобрел формулы. Как выбрать из толпы, из массы, из воздуха одаренность? Как ее выделить? И эту одаренность, это дарование повести за собой, но так, чтобы он не повторял меня, а находил свой путь. Это слишком страшно, слишком тяжело. Главное ведь, чтобы талант находил свое пространство и там завоевывал свою радугу, – этому я научить не смогу. И еще важная причина, почему я не иду преподавать мастерство актера, – потому что тогда надо будет отказаться от всего. Студенты ведь – это «педагоговы» дети. Если относиться к ним как к студентам, значит, ты не педагог, а сотрудник, зарабатывающий пусть маленькие, но деньги. Педагог, учитель – это отец, мать, это креститель. У меня же на это времени нет.

– Как Вы, вообще, оцениваете театральную ситуацию в нашей стране?

– Надо реформу проводить в государственных театрах. Я был большим сторонником государственности театра, но сегодня это надо пересматривать:   слишком много балласта – бездельников и лентяев.

– А как зритель любите в театр ходить?

– Люблю и хожу. Я театр обожаю. Это что-то живое, что-то сиюминутное, а потому более ценное. Театр более органичен – это не техничное искусство. И поэтому, что касается состояния сегодняшнего театра, то я за антрепризу. За дорогостоящую антрепризу. Почему? Потому что антрепризный театр более подвижный, более мобильный, более конфликтный и нахрапистый. Наверное, в нем еще огромное количество недостатков и некачественных импульсов, но он не «сидит». И государственный театр не должен сидеть. Поднять надо всех на ноги, чтобы все шевелились, чтобы гудели, чтобы пребывали в некоей дрожи, чтобы кипение  жизни было. Вот в чем дело. Трудиться надо, вот и все. Надо биться за публику. Пустой зал – это поражение. Неважно, где.

– Для Вас в работе есть какие-то табу? Что никогда не согласитесь играть?

– Конечно. Я в гроб не лягу. Почему, спроси!

– Почему?

– Еще належимся! Здесь нет мистики. Матом не буду ругаться никогда ни на сцене, ни в кино, хотя я – матершинник. Я считаю, что это слабость. И режиссеров, и актеров. Если надо ругнуться, чтобы показать время, так дай задание – пусть человек эмоцией это выразит, потому что бранное слово – это все равно некая эмоция. Актер должен ее исполнить без бранного слова.

– Виктор Иванович, Вы ведь стихи пишете?

– Бывает. Я вдруг понял, что чем я благополучнее живу, тем меньше пишу. Во времена пунктира, во времена раздрая я писал намного «веселее» эти свои стишки. В данном случае я же не поэт, я графоман. Но тем не менее я прочту одно стихотворение – последнее, которое  я сочинил на съемках у Станислава Говорухина, в Одессе. У меня был свободный день,  я сидел под зонтиком на диком пляже у моря:

Укрываясь от солнца зонтом,

Я на белом шезлонге сижу

На песчаном просторе! Пустом…

Я сейчас только с ветром дружу.

 

И по кромке песков у морей,

Где волна затихает на миг,

Прогуляюсь один: без людей,

Без вина, без греха, без интриг.

 

Для меня покуражит волна,

Белых чаек ковер поманит,

Надышусь я покоем сполна –

И свободен для всяких молитв.

 

Дремотой опрокинусь на грудь,

На остатке прожитого дня

Бабье лето, мне дав отдохнуть,

Не прощаясь, уйдет от меня.

Беседовала Анастасия ПРОКОФЬЕВА


28.12.2011 ::

Главная АнтиКвар КиноКартина ГазетаКультура МелоМания МирВеры МизанСцена СуперОбложка Акции АртеФакт
© 2001-2010. Газета "Культура" - все права защищены.
Любое использование материалов возможно только с письменного согласия редактора портала.
Свидетельство о регистрации средства массовой информации Министерства Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций Эл № 77-4387 от 22.02.2001

Сайт Юлии Лавряшиной;