Главная | Форум | Партнеры

Культура Портал - Все проходит, культура остается!
АнтиКвар

КиноКартина

ГазетаКультура

МелоМания

МирВеры

МизанСцена

СуперОбложка

Акции

АртеФакт

Газета "Культура"

№ 31 (7239) 17 - 23 августа 2000г.

Рубрики раздела

Архив

2011 год
№1№2№3
№4№5№6
№7№8№9
№10№11№12
№13№14№15
№16№17№18
№19№20№21
№22№23№24
№25    
2010 год
2009 год
2008 год
2007 год
2006 год
2005 год
2004 год
2003 год
2002 год
2001 год
2000 год
1999 год
1998 год
1997 год

Счётчики

Музыка

Отечественные записки балерины

Г.Комлева. "Танец - счастье и боль". С-Пб. 2000 г.

КНИГИ

Яна ЮРЬЕВА


Габриэла Комлева выпустила мемуары - объемистый том, в конце которого обещан еще один, а то и два. Свой рассказ Комлева оборвала на первой балеринской партии, оставив позади всего пять театральных сезонов. Впереди - еще двадцать шесть: исполнительская карьера Комлевой завершилась в 1988 году.

Переоценить факт появления книги трудно. Петербургские сверстники Комлевой хранят молчание. Есть, правда, обращенные к западному читателю полурекламные записки Макаровой и Нуреева. Есть беглые отечественные "адреса", сочиняемые в протокольном порядке к юбилеям друг друга (еще в школе привлек внимание ... яркий артистизм ... всегда служил...). Иными словами - нет почти ничего. Безмолвная пустыня, раскинувшаяся в балетной библиографии вопреки старой мудрости театральных интриганов: "прав тот, кто изложил свою версию первым". И вопреки всероссийскому мемуарному буму последних лет, спровоцированному полной переменой декораций (в 1990-е) и общим ощущением fin de siecle.

Г.Комлева в балете "Сильфида"

Артистам 1960-х более чем кому бы то ни было есть что сказать. С их именами связан последний взлет ленинградского балета: "новый симфонизм" Григоровича и Бельского. Им, вчерашним триумфаторам, пришлось пережить крах: взлет был прерван, неугомонные реформаторы сосланы в разные вотчины (от Новосибирска до Москвы), Кировский объявлен лавкой древностей, академическим музеем-заповедником. Кто-то покинул театр вместе с городом, вместе со страной. Кто-то нашел себя в новых обстоятельствах. Комлева принадлежит ко вторым: долгие годы она и Ирина Колпакова делили звание примы. То есть верховной жрицы традиций: череда знаменитых побегов на Запад придала статусу особый смысл - Кировский театр рисовался крепостью в осадном положении, последним оплотом "святого искусства". Само понятие "прима-балерина" было перевернуто с ног на голову. Балерина больше не аномалия, исключение из правил, беззаконная комета. Напротив - эталон, образец, залог традиции, чистейший камертон, по которому настраивают ансамбль.

Но как раз ощущения трагедии в мемуарах Комлевой и нет. Они почти бессобытийны и вневременны - в том смысле, что выдержка и присутствие духа никогда не изменяют рассказчице. Экспрессивность заглавия "Танец - счастье и боль..." не должна вводить в заблуждение. В ровном электрическом свете тают любые смутные шорохи, эмоциональные всполохи, сомнения, муки. Карьерные перипетии (запирали в кордебалете, оттирали от премьерных спектаклей) выглядят частью всеобщего ритуала - под стать ежедневному экзерсису. Глобальные театральные катастрофы встают в один ряд с какими-нибудь детскими похоронами котенка. Комлева рассказывает обо всем: о семье, о балетной школе, о театре, о собственном браке, безжалостно наблюдает за коллегами, еще безжалостнее - за собой. Но о себе умудряется не сказать ничего. Вот, к примеру, Ниагарский водопад: "Величественное зрелище гипнотизировало. Мощью оно напоминало мне стихию той эмоциональной жизни, какую ценят и стремятся передать на сцене в русском театральном искусстве", - усилия затрачены на то, чтобы отвести в тень себя и собственные импрессии. Эмоции загнаны внутрь. Рефлексии изгнаны. Она усмехается, поминая свое пуританское воспитание. Но никогда его не предаст.

Наивно было бы объяснять этот герметизм страхом. Когда большинство персонажей живы, здоровы и социально активны, любые полновесные мемуары - независимо от дипломатической гибкости автора - обернутся "массовыми казнями знакомых" (В. Набоков). Обидами, разрывом отношений, печатными опровержениями, а то и местью. Комлеву это не смущает. Она умеет быть жесткой и непримиримой - причем выдерживая масштаб обобщений и в точной детали, и в итоговом портрете. "Ира больше слушала и молчала. И меньше всех смеялась. Ее маленькие, глубоко посаженные глазки оживали, если шутка оказывалась злой". Или: "В Рудике клокотала жизненная сила плебея. И тяга его к культуре и цивилизации была того же плебейского свойства: захватить, сделать своим. Экспроприировать... То есть присвоить то, что тебе не принадлежит. А не усвоить и дотянуться. И в этом, как ни парадоксально, Рудик оставался верен тем "социалистическим идеалам", от которых убежал..." Ира - это Ирина Колпакова, многолетняя театральная соперница. Рудик - Рудольф Нуреев, друг юности. Но от того и другого обстоятельства Комлева подчеркнуто дистанцируется.

Еще наивней было бы заподозрить автора в стремлении написать "историю", выдержать летописный тон, раздать единственно верные, трезвые, взвешенные оценки. И вот почему. Подспудный сюжет книги - накопление мастерства. От сезона к сезону, от партии к партии, от спектакля к спектаклю. И это еще вопрос, что для Комлевой интимнее: девичья одинокая тоска или признание - с высоты сегодняшних славы и опыта - в том, что напрочь разошлась с музыкой во время дебютного антре Авроры. Немыслимые производственные подробности скреплены страстной верой в их историческую ценность. Это не эгоцентризм будущей примы. Но смирение профессионалки. Стиль как сумма навыков. Судьба как сумма ежедневных, невидимых постороннему глазу муравьиных усилий. Так выбивается фундамент из-под творческой трагедии, искалечившей не одну жизнь: мастерство становится панацеей от любой экстремальной ситуации. Житейской ли, творческой ли - все равно. Что и подтверждают события, оставшиеся за скобками книги: пока театр коченел в музейной стагнации, Комлева (уже увенчанная крупнейшими советскими регалиями) самовластно выписывала на постановку молодых хореографов, разучивала запретного Баланчина. Смиренно согласившись с тем, что времена не выбирают, конструировала собственную эпоху.

Отдельная история - слог ее мемуаров. Писать помогал муж - балетный критик Аркадий Соколов-Каминский. Мемуары балерины, таким образом, предлагают еще и портрет балетной литературы 1960 - 1970-х. Портрет весьма характерный - абстрагироваться от письма невозможно. Слог постоянно требует внимания. В живописнейших описаниях новаторских спектаклей критик-соавтор открыто выходит на первый план. Тем интереснее - если учесть, как переменилась за последние десять лет балетная проза. Мемуары Комлевой обнажают корни современной газетной критики. Трактуя ее прежде всего как спор с "папиным кино" 1960 - 1970-х. На страсть к инверсиям и чинный ритм сложноподчиненных витийств 1990-е ответили пулеметной дробью назывных предложений. На изощренную дипломатию (порция яда, как правило, контрабандой протащена сквозь побочный оборот благонравной, в сущности, фразы) - "оскорбительной" для персонажей внятностью формулировок. На обилие метафор - подчеркнутым прозаизмом. На тончайшие смысловые и оценочные вибрации - категоричной определенностью тона. По мемуарам Комлевой легко реконструируется и портрет "дедов", в битве с которыми когда-то утвердила себя "лирическая критика" 1960 - 1970-х: убийственная анонимность тона, жестко отрегулированная шкала оценок (от "создал яркий убедительный образ" до "талантливая роль нуждается в доработке"), вескость казенной директивы. Цепь преемственности восстановлена. Ни одно звено не упущено. Традиции ценны непрерывностью. Именно этой непрерывности, кажется, и подчинила свою жизнь и свои мемуары балерина Габриэла Комлева.

Также в рубрике:

КНИГИ

© 2001-2010. Газета "Культура" - все права защищены.
Любое использование материалов возможно только с письменного согласия редактора портала.
Свидетельство о регистрации средства массовой информации Министерства Российской Федерации по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций Эл № 77-4387 от 22.02.2001

Сайт Юлии Лавряшиной;